В зыбкой действительности кризиса трудно было отличить победителей от побежденных, и в ожидании решительного поворота к лучшему либо к худшему этому, уже ставшему типичным, герою американской литературы оставалось, по выражению автора новеллы «Опять Вавилон», лишь «вновь уповать на твердость духа как некую непреходящую ценность — все прочее снашивалось дотла».
«Настоящее — вот что имело цену: работа, которую делаешь, кто-то рядом, кого любишь»,— таков тот скромный максимум, на который в начале 30-х годов вышла творческая мысль Америки на английском языке с переводом   на русский, распрощавшаяся и с «оружием» мировой войны, и со «сказками века джаза», и с живописанием превратностей «поисков нового счастья»2. В 1929 году Соединенные Штаты пережили свое первое великое потрясение в XX веке, к которому впоследствии прибавились и другие: Пирл-Харбор, маккартизм, позор Вьетнама и сенсационных политических разоблачений. Характерно, что сорок лет спустя в умонастроении американской нации свершился в чем-то очень похожий перелом — от 60-х годов к 70-м, когда многие почти аналогичные причины, в том числе и бремя житейских обстоятельств, ставшее еще тяжелее в обстановке экономического спада и инфляции, пригасили лихую беззаботность и энтузиазм еще одного «шумливого десятилетия».

Всеобщее смятение, последовавшее за «черной пятницей» на нью-йоркской бирже, поначалу весьма болезненно отозвалось в американской поэзии, прозе, драматургии. В начале 30-х годов уходят из литературы, а затем и из жизни Харт Крейн и Ринг Ларднер; непросто складываются творческие судьбы увенчанных международным признанием С. Льюиса и Юджина О'Нила; настойчиво, но не всегда успешно стремятся согласовать свои художественные принципы с изменившейся социальной действительностью Т. Драйзер и Ш. Андерсон.